История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Адвент, коллега Макрина по должности префекта претория, мог бы оспорить голоса. По крайней мере, он хвастался этим и осмелился сказать солдатам: «Империя принадлежит мне, потому что я старше своего коллеги; но я слишком стар и уступаю ему свои права». Макрин был избран и, после притворного сопротивления, которым хотел прикрыть неправомерность своих действий, согласился принять власть и тут же наградил войска за их усердие денежными выплатами.
День его избрания был днем рождения Севера, и Макрин, чтобы скрыть темноту своего происхождения, взял имя этого императора. К нему он добавил имя Пертинакса, почитаемого всеми любителями добродетели.
Чтобы не только солдаты были довольны его возвышением и чтобы сразу создать благоприятное впечатление о своем правлении, он отменил все приговоры, вынесенные в правление его предшественника за якобы совершенные преступления против величества, и запретил преследовать обвинения такого рода, уже возбужденные. Он также отменил указ Каракаллы, повысивший налоги на освобождение рабов и боковые наследства с одной двадцатой до одной десятой, и восстановил прежние ставки. Он положил конец отвратительным вымогательствам, от которых страдали и народы, и богатые частные лица; отменил пенсии, выплачиваемые из государственной казны недостойным подданным: во всем он показал себя решительным последователем принципов, прямо противоположных правлению его предшественника.
Ему также были благодарны за скромность, с которой он запретил возводить в свою честь какие-либо статуи весом более пяти фунтов серебра или трех фунтов золота.
Это были весомые рекомендации для сената, которому он сообщил о своем избрании в очень сдержанном письме. В очень скромных выражениях он просил собрание подтвердить то, что было сделано солдатами в его отношении, и обещал правление, которое будет более аристократическим, чем монархическим, где он ничего не будет делать без совета сенаторов и где граждане будут пользоваться своими правами, имуществом и полной свободой. Что касается Каракаллы, то, заявив, что не имел никакого отношения к его смерти, он избегал ясных оценок его правления. Сдерживаемый, с одной стороны, страхом перед военными, а с другой – собственными чувствами и соображениями выгоды, он не говорил всего плохого, что думал о нем, и остерегался говорить что-то хорошее. В вопросе войны с парфянами, зная, что она не нравится войскам, он высказывался более открыто. Он осмелился осудить эту затею, приписав ее несправедливости и вероломству своего предшественника. Он также жаловался, что пенсии, которые Каракалла выплачивал варварам, достигали огромных сумм и равнялись расходам на содержание римских армий. В остальном он не предлагал ни объявить его врагом народа, ни причислить к богам. Он был бы рад, если бы сенат опорочил его память, но боялся начать такое предложение.
Сенат предоставил Макрину все, что могло удовлетворить его личное честолюбие. Несмотря на темноту его происхождения, он включил его в число патрициев; он даровал ему все титулы императорской власти: его сын Диадумениан был объявлен «князем молодежи» и удостоен имени Цезаря. Сенат даже хотел постановить, чтобы день его восшествия на престол отмечался празднествами и зрелищами. Макрин отказал в своем согласии на эту часть решения, заявив, что этот день и так достаточно почтен играми, которые давались в честь рождения Севера. Сенат также присвоил ему прозвища «благочестивый» и «счастливый», которые в то время по почти установившемуся обычаю давались императорам. Макрин принял последнее, но не пожелал присвоить себе имя «благочестивый», возможно, из уважения к памяти Тита Антонина, который первым его носил.
Он был обязан тем усердием, с которым исполнялись его желания, ненависти, которую питали к Каракалле. Сенат не скрывал своих чувств по этому поводу и выражал их с предельной ясностью и силой. «Мы предпочитаем, – кричали со всех сторон, – мы предпочитаем любого другого тому отцеубийце, от которого мы только что избавились, любого другого, кроме князя с отвратительными нравами, любого другого, кроме палача сената и народа». Были отменены празднества, учрежденные в его честь; приказано переплавить его золотые и серебряные статуи; с явным удовольствием повторяли возгласы в честь Марциала, убийцы Каракаллы, и с удовольствием настаивали на сходстве имени этого центуриона с именем бога Марса, отца и основателя римского народа. Однако никто не осмелился зайти слишком далеко и объявить Каракаллу врагом государства. Страх быть растерзанными солдатами города остановил сенаторов. Вскоре после этого, как мы увидим, тот же самый страх заставил их удостоить того, кого они ненавидели, божественных почестей.
Одной из первых забот Макрина, провозглашенного и признанного императором, было удаление своего коллеги Адвента, в котором он опасался найти соперника. Но он прибегнул к хитрости и, осыпав его почестями, отослал. Он поручил ему доставить в Рим прах умершего императора; назначил его префектом города и консулом вместе с собой на следующий год. Это возвышение Адвента было очень плохо воспринято публикой, не только потому, что он был человеком низкого происхождения и выдвинувшимся солдатом, но и потому, что он казался совершенно неспособным к должностям, которыми его обременяли: старый до почти полной потери зрения, невежественный до неумения читать, совершенно неопытный в гражданских делах и даже не имеющий о них элементарных понятий. Он не мог даже произнести речь в четыре строки; и в день церемонии его избрания в консулы, когда он должен был бы произнести благодарственную речь, он отсутствовал под предлогом болезни. Его неспособность вскоре заставила Макрина лишить его должности префекта города, и этот пост был передан Марию Максиму, возможно, автору нескольких жизнеописаний императоров, часто цитируемых писателями «Истории Августов».
Я уже говорил о титуле Цезаря, пожалованном сенатом Диадумениану, сыну Макрина, мальчику, которому было всего девять лет. Его отец не ждал этого декрета, чтобы приобщить его к почестям империи. Убежденный, что это полезная мера для укрепления его собственного положения, он поспешил вызвать Диадумениана из Антиохии в армию. По дороге солдаты, которые его сопровождали, несомненно следуя тайным приказам, провозгласили его Цезарем.
Но особенно Макрин считал гениальным ходом дать своему сыну имя Антонин. Последний император носил его, и это имя было в таком почете, что солдаты, в отчаянии от того, что у них больше нет Антонина во главе, воображали, что с этим священным именем погибнет и Римская империя. Макрин опасался, что они попытаются найти лекарство от этого зла в родстве с Титом Антонином, которое еще существовало по боковой линии, и несколько представителей которого занимали даже важные посты в армии. Против воображаемой опасности нужно было воображаемое же средство; и Макрин, собрав солдат, объявил им, что намерен, с их согласия, возродить имя Антонина в лице Диадумениана. На это предложение радость была всеобщей; Макрин и его сын были осыпаны похвалами и пожеланиями; с восторгом повторяли имя Антонина Диадумениана. Но среди этих приветствий солдаты потребовали, чтобы Антонин Каракалла был причислен к богам. Они добились всего, чего хотели. Макрин начал с раздачи, пообещав им по восемь золотых монет [1] на человека: три – за его восшествие на престол, и пять – за имя Антонина, как если бы это имя было чем-то большим, чем верховная власть. Сам Антонин (Диадумениан) также выступил. Он поблагодарил и взял на себя те же обязательства перед солдатами, что и его отец. Это был миловидный ребенок, высокий для своего возраста, с приятной внешностью – качества, которые имеют вес в глазах толпы. Апофеоз Каракаллы довершил удовлетворение солдат. Макрин объявил богом того князя, которого приказал убить; и сенат, по его
